Обложка на зачетку познакомся с валерой

Ахметов Бектас Абдрашитович. Чм66 или миллион лет после затмения солнца

Познакомься, Ли, это мой школьный товарищ. залихватски расписался в зачетке, на ходу подсунутой ему тощим студентом, и даже рассказал мне .. Бумажная обложка с размытой картинкой, плохонькая полиграфия, куча опечаток. Зато в Слушай, Валера, а ты в боковых помещениях все запер ?. Если Валера спросит, где дипломат, скажешь, что у тебя дома будет надёжней, - говорит Он кивает Верунье. – Познакомься. Иллюстрированные обложки журналов сливаются в одну картину. Она не отдала нам зачётки, ушла с ними на кухню и вернулась с бутылкой вина. Катя, познакомься, это мой одноклассник Юрик, Юрик, это моя подруга Катя. .. Эх, Валера, Валера, опять тебя на старушек тянет, ноги то у нее хоть не разные? Зато поставил Юрику в зачетку "отлично" и пожал руку. А хорошая обложка в университетском граде Борисове круглый год дифицит.

Последние листочки, еще кое-где не убранные школьниками, оставались в парках и скверах, но участь их была решена. В следующие выходные их обязательно сметут в кучки, погрузят на полуторки и увезут за город — на свалку.

В последнее время по ночам зарядил мелкий противный дождь, но уже вчера первый снег почтил своим присутствием московские мостовые и задал работу дворникам. Хотя работой это можно было назвать с большой натяжкой — скорее так, легкая тренировка в расчете на будущее. Робкий морозец сковал небольшие лужицы на проезжей части, и автобусы, снабженные слабосильными движками, осторожно подходили к остановкам.

То и дело слышался крик водителей: Люди выходили из промерзшей коробки автобуса неохотно — еще не факт, что, проявив гражданское самосознание, уедешь на этом же маршруте, но транспорт понемногу двигался, мостовая оттаивала, а над городом неохотно занималась заря. Рассвело, и на одной из остановок сторонний наблюдатель мог бы заметить странную картину. Не важно, какой маршрут подходил к остановке, люди, не оглядываясь, запрыгивали на подножку слаженно и быстро, как бы стараясь побыстрее уехать из этого проклятого места.

На следующей остановке половина из них выходила и только там поджидала нужный им автобус. Наоборот, на другой стороне улицы, из подъехавших автобусов выходили мрачные серые личности с кубарями, ромбами и шпалами в петлицах и, ни на кого не глядя, переходили улицу, устремляясь тонкими ручейками к калиткам и воротам темно-серого здания, окруженного высоким забором.

Улица называлась Лубянка, а серое здание — Народным комиссариатом внутренних дел, возглавляемым товарищем Ежовым, преемником Генриха Ягоды. Камера номер семнадцать, рассчитанная на восемнадцать человек, была почти пуста — всего десять человек заключенных. Камера располагалась на первом этаже, и сквозь зарешеченное окошко было видно, как тает первый снег, оставляя после себя темные пятна на приготовившейся ко всему земле.

Лампочка на двести ватт, включаемая с профилактическими целями на ночь, погасла. Было слышно, как по коридору протопал утренний вертухай — у ночных подошвы были подбиты войлоком, чтобы незаметно подкрадываться к глазку. Дежурный по камере подошел к кормушке, по опыту зная, что вскоре дадут утреннюю пайку — буханку хлеба и чайник кипятку на десятерых. К этому моменту все постарались воспользоваться услугами параши, ибо посещение ее после завтрака считалось крайне дурным тоном.

Все девять заключенных сидели на своих нарах из струганых досок и, повернув тощие шеи, смотрели все в одну точку — на кормушку. Голод был постоянным попутчиком этих несчастных, но они научились с ним справляться: Наконец глухо звякнула дверца кормушки. Дежурный ловко принял из рук раздатчика пайку и поставил ее на стол. Вместо этого металлизированный дверью голос позвал дежурного подойти еще. Тот, немало удивясь, подошел, что-то взял из кормушки и до крайности удивленный возвратился к столу.

Дружный радостный гул был ему ответом. Под одобрительные возгласы дежурный принялся ниткой делить хлеб и аккуратно ломать сахар. Но всему прекрасному рано или поздно приходит конец. Как ни растягивай сто граммов хлеба да кружку кипятку — на вечность не растянешь. В очередной раз лязгнуло окошко двери, и в нем возникло лицо надзирателя. Человек с фамилией Переплут быстро вскочил и подошел к двери.

Сцепив руки за спиной, Переплут покорно шагнул в коридор. Зэк покорно втянул голову в плечи и зашагал в кабинет следователя, находившийся на цокольном этаже, либо, проще говоря, в подвале. Худой и долговязый, он напоминал жирафа в зоопарке — тот же затравленный взгляд глаз и тоска по воле. Глянец на его сапогах наводил на мысли о торжественном параде, а до синевы выбритые щеки эту самую мысль укрепляли.

Он в кабинете был не. На подоконнике, болтая ногами, сидел какой-то типчик в штатском. Когда ввели Переплута, он демонстративно зевнул, даже не потрудившись прикрыть рот рукой.

Будет помогать мне в работе с вами. Профессор равнодушно пожал плечами. Но господа чекисты, очевидно, придерживались других взглядов. Я тебе не лейтенант Гусев, цацкаться долго не собираюсь! Переплут поднял на него свои воспаленные. Засим последовала могучая оплеуха, и заключенный вместе со стулом оказались на полу.

Афанасий вытер кровь с разбитой губы и ухмыльнулся: Этим вы лишь подтверждаете мои слова. Следователь брал револьвер с пустым барабаном и начинал игру. Сначала он взводил курок и подносил револьвер к собственному виску. Затем к виску заключенного. Кто-то падал в обморок, кто-то просил повторить по пытку, а кто-то с полнейшим безразличием следил за манипуляциями чекистов.

Переплут как раз относился к последней категории. Он презрительно фыркнул, когда Волкогонов вхолостую спустил курок и скорчил мину, когда дуло револьвера оказалось у его собственного виска. В следующий момент сверкнула яркая вспышка, его череп подвергся деформации, а еще через мгновение, разрушенный грубым физическим вмешательством, мозг прекратил свою деятельность. Младший лейтенант с перепугу вскочил из-за стола, сильно толкнув. Чернильница подпрыгнула, перевернулась и залила дело арестованного Переплута Афанасия Поликарповича.

Теперь столько объяснительных бумаг писать придется! Ты же видел — я же сам чуть не Что теперь прикажешь докладывать майору? Преступник разоружил двух матерых следователей и пустил себе пулю в висок?!

Еще не хватало, чтобы ты нарочно! Дверь распахнулась, и незадачливые следователи узрели на пороге своего непосредственного начальника — майора НКВД Крячко. Судя по отсутствию на голове фуражки, майор был в легком подпитии и хорошем расположении духа.

Никто обратного и не утверждает. Запинаясь и спотыкаясь на каждом слове, Волкогонов пояснил, что подследственный внезапно, во время допроса, прыгнул на него, выхватил револьвер из кобуры, а затем пустил себе пулю в лоб. Майор покачал головой, затем вынул из нагрудного кармана носовой платок и, протерев рукоятку револьвера, вложил его затем в руку покойника. По совести, нужно было бы сейчас вас обоих заставить в нее сыграть.

Ты, Гусь, сегодня вечером уезжаешь в командировку, а ты, Коля, завтра утром. Первый на полгода, второй — на год. Попробую прикрыть ваши никчемные жопы, пока Николай Иванович не решил, что имела место тщательно спланированная акция, и не отнес вас к сторонникам Льва Давидовича. Гусева через месяц найдут на Кокушинском берегу с размозженным затылком, а лейтенант Волкогонов пропадет без вести по дороге из Якутска в Вилюйск.

Старая песня о главном Майор Малинин собирался на пенсию. Голова после тщательного недельного празднования пятидесятилетнего юбилея гудела привычным рассеянно-коматозным гулом. Он сидел в своей каморке на главном вещевом складе, отгороженной от ангара арочного типа бутафорской стеной в полкирпича, и пытливо вглядывался в зеркало.

Перед Анатолием Алексеевичем на обшарпанной столешнице, помимо стопки накладных и реестров, лежал перекидной календарь. Он был раскрыт на листке с надписью 31 августа. Майор горестно вздохнул и подвинул к себе телефон. Сняв трубку, он оттопырил когтистый палец и набрал пять цифр. Залетай, по случаю такому не грех и поправиться! Малинин буквально полгода тому назад обнаружил в одном из потайных уголков своего необъятного склада несколько ящиков табака и с тех пор жил буквально на иголках.

Первым делом он, естественно, доложил о таком подарке судьбы Норвегову, но получил неожиданный приказ: Недавно возведенный в генеральский чин советом из правителей нескольких стран, Константин Константинович понимал, что он не Христос. Шести ящиков табака надолго не хватит, а Американский континент в этом мире отсутствовал однозначно. Группу островов, разделяющих два крупнейших океана планеты, обследовать никто не собирался.

Об уничтожении ящиков Малинин, конечно же, доложил, но содержимое их припрятал. Заядлый когда-то курильщик, он не решился употреблять никоциану традиционным для европейцев способом, а попросту стал жевать прессованный табак. Орех завозился с Индостана и был редкостью не меньшей, нежели табак, зато после него отшибало все запахи: Сразу после разговора майор бросил себе в пасть горсть дробленого муската и спрятал в потайное место плевательницу.

Он знал, что старший прапорщик Климов никогда не задерживается, если его зовут на сто граммов. Даже встречавшимся начальнику штаба и самому командиру он присягал, что спешит в дальний сортир, ибо не хочет портить атмосферу в штабном. Анатолий Алексеевич оказался прав. Дверь в ангар тихонько открылась, Клим моментально переместился к каморке Малинина и через мгновение уже сидел на стуле напротив.

Настольная лампа с разбитым абажуром осветила его блондинистую рожу с пышными русыми усами. Он пошевелил горбатым носом. Клим еще раз принюхался. Представляешь, Толян, почудился запах табака!

Натренированной рукой Малинин отворил дверцу в левой тумбе стола, достал оттуда обгрызенный граненый шкалик, корку давно засохшего сыра и небольшой графинчик граммов на триста. Плеснув в стакан на полтора пальца темно-коричневой жидкости, жестом пригласил Клима начинать процесс опохмелки.

Тот не заставил повторять дважды и выплеснул содержимое стакана себе в рот. Понюхал сырную корку, а затем откинулся на спинку стула и прикрыл. Толя, что ты мне налил? Изо рта Клима поперло в специально приготовленную для такого дела урну.

Тошнило старшего прапорщика минуты полторы, изо рта и носа лилось не переставая, а желудок через горло издавал отвратительные звуки. Он зажал руками нос и быстро опрокинул в себя шкалик. Молча поставил его на стол и замер, не двигаясь. Лишь пульсирующий живот выдавал бурю, разразившуюся в желудке. Анатолий Алексеевич молча смотрел на. Прошло минуты три, прежде чем Клим убрал руки с носа, вздохнул и сказал: Никак не хочет принимать внутрь первые три чарки!

Майор подумал, затем плеснул себе. Встал, прошелся взад-вперед по крохотному кабинету. Сколько мы с ним выпили? Добро, не к ночи На кого меня оставил? Он загнулся бы без спиртного! Таких людей мать-земля рождает редко. Он был рожден для пьянки! Последние пятнадцать лет дня не было, чтобы он был сухой! Это я, Клим, тебе говорю — дембель Толя Малинин, которому со следующего понедельника больше не придется надевать мундир! Валерий Климов вылил оставшуюся жидкость в стакан и небрежно выцедил.

Было видно, что спиртное пошло ему на пользу — мертвенно-зеленые щеки заливал робкий румянец, а глаза лишились лихорадочного блеска. Я не вижу ее, но здесь тихо, очень тихо… Я уйду отсюда завтра. Пройду по коридору, коснусь плеча заснувшей медсестры и медленно вытащу из ее кармана ключи. Потом вернусь сюда и нацарапаю на стене свое имя. И мы обязательно улыбнемся друг другу. В одном и том же банке.

В одном и том же окошке. Одной и той же медлительной тетке. Каждый раз я вытаскиваю предыдущие квитанции и убеждаю ее, что никуда он не денется, проведет как миленький. Меня она уже помнит, даже на улице здоровается, а про счет — никак. Ну вот, опять пришла.

Здрасте-здрасте, пожалуйста, спасибо, где расписаться, и еще вот эта оплата, пожалуйста. На родном мне русском языке, на котором я разговариваю безо всякого акцента. В разгар нашего с теткой общения, когда мы уже дошли до непроводимого счета, и она привычно затрепетала, у меня зазвонил телефон. Приятельница из Голландии собирается на важное интервью в солидную фирму и просит всех знакомых держать пальцы скрещенными, стучать по дереву, короче говоря, помогать ей телепатически.

Разговор короткий, не дольше минуты, но на английском. Уточняю — на моем английском. Закрываю телефон, извиняюсь перед теткой, в общем, я вся внимание.

Тетка начинает говорить, отчаянно артикулируя, отчетливо и громко произнося каждое слово: Стоящий за мной дед вносит свою лепту: Тут надо шрайбен фамилия! Лицо жгучей национальности хватает со стойки какую-то бумажку, вытаскивает ручку и своим примером пытается объяснить, что же от меня требуется.

Я почувствовала, что не вправе их разочаровать. Я шрайбен фамилию молча. Я молча отдала мани и взяла чейндж. Не переставая кип смайлинг. Клоузед май бэг энд воз оф. Когда я уходила, дед с Саркисяном обсуждали, как тяжело жить в другой стране без знания языка. Интеллигентнейшая семья, на каждой ветке генеалогического древа которой угнездилось по профессору с искусствоведом.

Институт, готовящий безработных с изящным образованием. Поклонники появлялись, так как Надя не то чтобы красавица, но мила, несомненно мила. То у них и с единственным языком были проблемы, то рыбу вилкой ели, то их до нервной дрожи пугала Надина бабушка, выясняя границы их художественно-музыкального кругозора.

Ну куда за него замуж?! Надю отправили на дачу за яблоками. Хилая яблонька неожиданно испытала пароксизм плодородия, и Надя потащила домой в руках два тяжеленных пакета яблок, а в сумочке на плече килограмма три маленьких твердых груш.

Электричку она еще худо-бедно пережила. Пьяный драться в ответ не полез, но обиделся и обозвал Надю стервой. И Надя снова размахнулась сумкой. Сумка раскрылась, и влекомые центробежной силой груши просвистели в разных направлениях, а одна из них метко попала какой-то тетке в лоб. Тетка сочла себя невинной жертвой и позвонила в милицию. Оголтелую хулиганку, потерпевшего, а также пострадавшую свидетельницу свезли в околоток. Вот тут пелена, застилающая глаза, растаяла, и до Нади дошел весь кошмар содеянного.

Разбирательство она почти не запомнила. Протрезвевший пьяный что-то тихо говорил пузатому милиционеру, а тот качал головой: Скоро на улицу страшно выйти будет!

В итоге Наде сказали, что раз потерпевшая сторона не будет писать заявление, то Надя свободна. И пусть хорошенько обдумает свое поведение. И нервы пусть полечит, пока окончательно не стала асоциальным элементом. Всю дорогу домой Надя проплакала от стыда и ужаса.

Book: Будущее есть. Горизонты мечты. Сборник

Дома она сквозь всхлипы поведала о случившемся побледневшим родителям и бабушке, и в густом запахе валокордина семья не спала всю ночь, прокручивая мысленно один и тот же сюжет — Надю ввергают в узилище. На работу Надя не пошла — а смысл? Пролежала на диване день, уткнувшись носом в стенку.

Вечером в квартиру позвонили. Вся семья высыпала в прихожую в полной уверенности, что за Надей пришли. Папа дрожащими руками открыл дверь. За дверью обнаружился давешний потерпевший. Бабушка храбро шагнула вперед: Надя совершила необдуманный поступок, она искренне раскаивается, и мы все клянемся, что подобного никогда больше не произойдет!

Простите ее, не ломайте ей жизнь! От такого напора молодой человек прянул в сторону, задев висящую на одном гвозде вешалку, которая успешно свалилась на его многострадальную голову, и рухнул наземь, придавив спрятанный до сих пор за спиной букет хризантем.

А, очухавшись и потирая макушку, сказал: Я не пью, не думайте, я автослесарь, полтора дня одному чудаку машину делал, не отходя, потом рюмку коньяку на голодный желудок, и на. Потом он посмотрел на учиненный разгром и мрачно спросил у папы: Ну что вам сказать. Вешалка была пришпандорена в тот же вечер. Через пару дней он пригласил Надю в кино. Через неделю повез всех на дачу и выкосил там многолетний бурьян у забора.

Через месяц сопроводил бабушку в филармонию, так как все были заняты, Надя простыла, а бабушку с ее больными ногами отпускать одну было. А перед сном она зашла к Наде. Увы, не нашего круга. Но если ты за него не выйдешь замуж — считай, что у тебя нет бабушки! Пара пригласила ее в гости. Таня вышила гладью льняную скатерть с салфетками в подарок, накопила на билеты, что с ее доходами было не так уж просто, и поехала. Как оказалось, в отношении Тани у пары были далеко идущие матримониальные планы: И все две недели Таниного пребывания ей неназойливо, но постоянно выкатывали холостых и разведенных джентльменов.

Судя по всему, предварительная пиар-компания велась по всем направлениям, так что к концу пребывания у не рвущейся ни в британский, ни в какой другой замуж Тани в глазах мельтешило не только от достопримечательностей, но и от просвещенных мореплавателей. И все было не. Вернувшись домой, Таня рассказала подругам про ярмарку женихов.

Подружки дружно вздохнули и обозвали ее дурой: Один из соискателей купил индивидуальный тур и приперся. Таня даже не сразу его вспомнила. Клифф был похож на полковника Гастингса в молодости.

  • Путь, исполненный отваги
  • Book: Каратила
  • Book: Будущее есть. Горизонты мечты. Сборник

За день, посвященный любованию меловыми скалами Дувра, он проел плешь рассказами о том, какой истинно английский эль варят на его маленьких пивоварнях. Озверевшая от подробного описания технологического процесса Таня спросила, не сыплют ли в сусло жучков для придания пиву должного истинно английского вкусового колорита.

Клифф пришел в ужас, долго и занудно рассказывал о санитарных нормах, приравненных к заповедям Господним, а потом осторожно поинтересовался, откуда в Таниной голове столь странные мысли.

Book: Стать бессмертным

Своего тезку Саймака он не читал. Послать подальше — неудобно, человек потратил кучу денег, ведет себя прилично, руки не распускает, высокими чувствами голову не дурит, разве что временами смотрит грустно. В общем, сделали вид, что просто один хороший человек взял и приехал к другому хорошему человеку.

Пришлось таскать его по музеям и гостям. За пару дней до предполагаемого отъезда Клиффа поехали к Таниным друзьям на дачу. На обратном пути Таня шипела подруге: Ну ладно, подруга посигналила на прощание и отбыла, а Таня повела иноземца пить чай.

В квартире было нехорошо. Далее брезгливым лучше не читать. Итак, в квартире было нехорошо. В жилом помещении не должно пахнуть как в привокзальном туалете времен развитого социализма. А уж когда открыли дверь в совмещенный санузел, где бодро фонтанировал унитаз, стало еще хуже.

Таня, на бегу крикнув Клиффу о стоянке такси напротив дома, помчалась к верхним соседям. На втором этаже не было никого, на третьем, в съемной квартире, гудело штук двадцать студентов, а на пятом праздновали юбилей, тоже не менее двадцати человек. Просить веселых подвыпивших людей не пользоваться туалетом — дело безнадежное. Таня прискакала вниз, позвонила в ЖЭС, чтоб вызвали аварийку, и ринулась на ликвидацию последствий. И в санузле увидела Клиффа. И поняла, что такое жесткая верхняя губа.

С непроницаемым лицом островитянин, закатав рукава рубахи стоимостью в Танину зарплату, собирал уже нафонтанировавшее в ведро. Аварийка приехала через час.

Весь этот час Таня и Клифф плечом к плечу сражались со стихийным бедствием. Время от времени они поглядывали друг на друга и начинали хохотать, как ненормальные. Эй, мужик, дружба-фройндшафт, вери гуд! К полуночи причины катастрофы были устранены, осталось устранить последствия. К утру все было проветрено, вымыто, ковер из прихожей отнесен на помойку, а Таня поняла, что тот самый первый взгляд по счету может быть вторым.

Первый взгляд — это качество, а не количество. Не только стихи растут из сора. Родители Клиффа молча, но выразительно не одобряли женитьбу сына на не-англичанке. А потом как-то посмотрели на нее в первый. У Тани двое сыновей, которых английские бабушка с дедушкой зовут Пашька и Петка. За ночь процесс усугубляется и переходит в острую стадию. Утром Нина объявляет о том, что садится на диету. И за то, что ему все равно, как жена выглядит, и что вот тут уже почти целлюлит, и что полочка для шляп полгода как висит на одном гвозде.

Еще сложнее, если рядом постоянно едят, жуют, лопают, топчут и нагло жрут в три горла. Дочь Анна, летняя стройная красотка, способна за метров от магазина до дома на ходу умять батон и с порога заорать: Я голодная как не знаю что!

Муж Михаил, лингвист и филолог, работник сугубо кабинетный, имеет аппетит лесоруба, весь день бодро машущего топором на свежем морозном воздухе. Кот Бонифаций… а что кот Бонифаций — не хуже. И мама Нина объявляет, что с этого дня все переходят на здоровую пищу — овощи, фрукты, салаты, отварная курица без соли и прочая и прочая, никаких жиров и канцерогенов. Как-то даже до пророщенных зерен пшеницы дошло.

Неделю семья живет в предгрозовой атмосфере, то бишь неподалеку погромыхивает, но молнией по башке пока не стучит. Нина теряет молочную розовость и розовую молочность кожи и моментально приобретает склочные и крайне неприятные черты характера. Муж Михаил старается не прислушиваться к бурчанию в животе, протестующем против столь кардинальных перемен, и гонит от себя тяжелые мысли о том, что мама не так уж и ошибалась насчет его женитьбы.

Дочь Анна мрачно хрумкает капустный салат и ярко демонстрирует сложности пубертата как дома, так и в школе. Сын Тимофей после уроков заходит к однокласснику Голубченко Тарасу, маму которого вопросы похудения при ее м размере не волнуют, и наворачивает там по две тарелки борща. Еще и вечером туда же норовит — Голубченко-мама, как правило, жарит очень много канцерогенной картошки с канцерогенной жирной свининой.

Кот Бонифаций сидит на подоконнике и тоскливым взором следит за пролетающими голубями, вспоминая прежнюю чудную жизнь, в которой ему всегда со стола перепадал кусок-другой, а третий-четвертый он под шумок утаскивал самостоятельно. Через неделю муж Михаил не выдерживает, по дороге с работы заходит на рынок и покупает восхитительный, остро пахнущий шмат сала, с чесночком, перчиком, с мясной прослоечкой и, тщательно запаковав его в три целлофановых мешка, контрабандой приносит домой. После ужина мерзкая вареная рыба, кот Бонифаций чуть не плакал, но ел, дочь Анна заявила, что лучше помрет в голодных корчах, но в рот эту гадость не возьмет, сын Тимофей только что вернулся от Голубченков и был благостен душой и светел ликом Нина садится за компьютер заканчивать перевод.

Муж Михаил подмигивает детям и коту, и они скрываются в его кабинете. Минут 20 слышно только клацанье клавиш клавиатуры, да из кабинета доносятся приглушенные звуки, напоминающие чавканье и урчание. Но запах не скроешь, как ни старайся законопатить щель под дверью старым свитером. Клацанье прекращается, осторожные шаги по коридору, легкий скрип двери, напряженная пауза — и голос мамы Нины, наполненный одновременно отчаянием и облегчением: В конце концов, я попыталась! Мир, покой и благорастворение воздусей воцаряются в отдельно взятой квартире.

Каждый раз муж Михаил с наследниками жаждет выкинуть чертову сиреневую кофточку, разодрать ее на мелкие клочки размером с молекулу, но Нина уже успевает засунуть ее куда-то с глаз долой и сама не помнит.

Кофточка заползает в самый укромный угол и, мерзко хихикая, выжидает своего часа. На следующий день сын Тимофей говорит однокласснику Голубченко Тарасу: Еще на заре туманной юности она убежденно сказала подружкам: После нескольких тренировочных и разминочных романов к Марине пришло Настоящее Чувство.

Она очень сильно полюбила негодяя Александра. Настоящее Чувство было нежным, хрупким и все время требовало подпитки. Негодяй Александр сопел, вздыхал, уверял, что любит, и тащился после ночного дежурства на выставку кошек. Или, отстояв три операции одна тяжелаяплелся по колено в весенней грязи следом за Мариной в близлежащий загаженный лесок, дабы умилиться первым подснежникам, которых там отродясь не росло.

Негодяй Александр привычно посопел, подумал и сказал: Даже самые тяжелые раны затягиваются, и к осени Марина вручила свое зарубцевавшееся сердце грубому животному Янковичу. Грубое животное Янкович работал начальником цеха, то у него там аврал, то токарь запьет, то еще какая скучная проза. Марина все терпела, потому что Любовь Неземная умеет прощать. Любому всепрощательному терпению приходит конец. Марина поняла, что опять приняла стекляшку за бриллиант.

Потом по Марининой душе протоптались грязными сапожищами мерзавец Евсеев, похотливая скотина Николай и гнусный тип Виктор Иванович. Большие надежды поначалу возлагались на жмота Игоря, жлоба Станислава и ядовитую жабу Орловского, но рано или поздно каждый из них обнаруживал свою истинную отвратительную сущность. Она по-прежнему верит, что непременно встретит свое единственное счастье. Я долго ждала, долго молчала, но мое терпение лопнуло. Ты когда-нибудь дашь мне спокойно помереть?!

Тоненькая брюнетка Оля, искусствовед, бабушку любила и потому очень удивилась, откуда столь странные вопросы. Чтоб я могла упокоиться с умиротворенной душой!

Чтоб не мешать, я на все лето съехала на дачу к этой старой дуре Василевич. Два месяца по десять раз на дню сочувствовала ее геморрою. Что толку в моих страданиях, ты за это время даже не познакомилась ни с кем! В музее из холостых мужчин только Аркадий Палыч, ты же его видела. А на следующий день позвонила старой дуре Василевич и выяснила, что василевичская внучка познакомилась со своим будущем мужем в ночном клубе. Следующим вечером она туда и направилась, сообщив Оле, что идет прогуляться перед сном.

Кстати, не разорились бы, если б плеснули ложку коньяку. А вон тот рыженький — у него что-то с тазобедренными суставами или сейчас так танцуют? Как на школьном собрании в присутствии родителей и директора по случаю застукивания все тем же директором группы семиклассников за распитием пива на спортплощадке.

До Нового года Элиза Матвеевна посетила рок-концерт, выступление заунывного барда, файер-шоу, соревнование по экстремальному велоспорту, преферансный турнир и, уже от полного отчаяния, семинар молодых поэтов. Закидывать наживку смысла не было — не дай бог, клюнет. Даже у этой старой дуры Василевич был какой-никакой выбор. Хотя она все равно всю жизнь страстно пялилась на твоего деда. Но нынче молодые люди, Оленька, поразительно измельчали, не за кого взглядом зацепиться. В марте Элиза Матвеевна, навестив старую дуру Василевич, решила заехать к Оле на работу.

На подходе к музею поскользнулась и грохнулась. Хорошо — не на ступеньках. Какой-то военный бросился поднимать. Элиза Матвеевна проинспектировала себя на предмет отсутствия перелома шейки бедра, внимательно посмотрела на доброхота и сказала: Майор, осознавший, что придется тащить бывшую мать-командиршу на себе до ее местожительства, проклял себя за неуместное проявление христианских чувств и обреченно кивнул.

Вы бывали в историческом музее? Попросите, чтобы экскурсию провела Ольга Рашидовна, замечательный экскурсовод, не пожалеете. Майор и сам толком не понял, какого черта он потащился в этот музей. Недавно Элиза Матвеевна тихонько сказала спящему Митеньке: А еще мама твоя докторскую допишет, я и уйду со спокойным сердцем. И сестричка тебе нужна, воробышек мой, что ж ты один расти будешь.

Вот родится твоя сестричка, потом в школу пойдет, а потом… ну, потом мы еще посмотрим. Ей об этом говорили мама и Интернет. Но замуж все равно хотелось.

Поначалу муж-таксист скрывал свою козлиную сущность. Тут уместно вспомнить любопытные факты из мира живой природы. Про черного кобеля или про леопарда с его пятнами. Но со временем назрели вопросы: Полгода муж жалко оправдывался. Через пару лет женился на физиотерапевте Алисе и ныне растит двойняшек, рулит своим маленьким таксопарком и имеет наглость выглядеть счастливым. Кто он после этого? Мама и Интернет оказались правы. И здесь мы видим прекрасный пример научного подхода: Quod erat demonstrandum, как любят говорить доктора физико-математических наук, читающие математический анализ неразумным студентам.

Но не будем о печальном. Вчера мы возвращались с Реки домой. Вдоль дороги стоял лес с соснами и лежали зеленые поля с кукурузой и желтые с чем-то вроде пшеницы я не сильна в агрономии. На желтых полях пыхтели комбайны. За каждым комбайном ходили аисты. Когда комбайн решал передохнуть, и комбайнер спрыгивал на желтое колючее поле, к нему подходил степенный аист, заглядывал в лицо и выразительно щелкал клювом.

Не нужно знать аистиный язык поз и движений, чтобы понять смысл мессиджа. Комбайнер смотрел в направлении Южного Судана, вздыхал, возможно матерился, но лез в кабину. А в небе парили аисты-разведчики, сканировали местность на предмет неучтенных комбайнов.

Рано или поздно какой-нибудь ученый напишет диссертацию о влиянии аистов на повышение темпов уборки зерновых в республике. А остальные, не такие ученые, просто подумают, глядя на аистов, комбайнеров, рыжего кота на лавке у деревенского дома, подростков, играющих в футбол на опушке, двух барышень-велосипедисток, дородную тетку у колодца, кудлатую собаку рядом с ней — подумают: А потом еще раз посмотрят по сторонам, вздохнут удовлетворенно и додумают: В местах скопления теток я беззащитна.

Тетки чувствуют это и любят рассказывать мне полынные повести своей жизни. Идешь сдавать мужнины ботинки в починку, оглянуться не успеешь, как уже зажата в углу между пыльной дифенбахией и инвалидной аустроцилиндропунцией и выслушиваешь печальную историю о том, что и Николай тоже оказался бездушной скотиной. Из горьких рассказов можно составить солидный том, пронизанный любовью и коварством и населенный николаями и подлыми разлучницами и интриганками.

Книга пользовалась бы заслуженным успехом у оголтелых феминисток, склонных к гендерному терроризму, и служила бы неисчерпаемым источником вдохновения для сериальных сценаристов. Несгибаемым источником — как я недавно прочла в одном романе. Вчера на рынке разговор оттолкнулся от погоды и дороговизны и круто свернул к бывшему мужу, связавшемуся с негодяйкой и ушедшему жить в негодяйкину квартиру.

У негодяйки есть ребенок, и она старше теткиного экса на четыре года. Престарелая распутница и развратница. Ни стыда ни совести у обоих.

Что ж вы кольцо не носите? Вот ваш муж на сколько вас старше? Я честно ответила, что мой муж младше меня на пять лет.

Тетка глянула на меня с ужасом и отвращением, как если бы я была провокатором Азефом, а она — наконец-то прозревшей партией эсеров, на всю очередь объявила: Я же ее и догоняла с этой сеткой. Дворничиха шаркает метлой, и в ритме шарканья, маршеобразно, но проникновенно поет про пару гнедых, запряженных с зарею. На балкон третьего этажа выходит женщина с чашкой кофе и сигаретой, смотрит на дворничиху и думает: Гасит сигарету в привезенной из Таиланда пепельнице и возвращается в квартиру, по пути рявкнув на некстати подвернувшегося под ноги кота Спенсера, многократного призера и победителя фелинологических выставок.

Бабулька Тимофеева из первого подъезда, выползшая ни свет ни заря за хлебом и творогом, оно-то и рано, но надо ж себе дело найти, прислушивается и вдруг вспоминает год и не дававшего ей прохода хулигана Витю Фишмана из мужской школы, что на Советской улице, и где теперь тот Витя Фишман, и где она сама, та, в синем ситцевом платье с белым воротничком, с толстыми косами и румянцем как с мороза.

Из подсобки доносится лязг, грохот и задушевное: Дверь подъезда распахивается, и на крыльцо вылетает мальчик лет пяти, жмурится на солнце, потом видит куст с голыми ветками, в котором скандалят штук двадцать что-то не поделивших синиц, и кричит вышедшему следом мужчине: Бабушка нашла конверт, глянула на билет, не поверила своим глазам, выпила валерьянки и перезвонила внуку.

Мои все либо с билетами, либо не могут! И не надрывайся, я тебя прекрасно слышу. Выбросить или просто так отдать билет ценою в две ее пенсии — это, считай, готовый инфаркт в компании с инсультом.

Можно было бы себя вести и поскромнее. Тоже с виду был ерник, бабник и рукосуй, а на самом-то деле человек хороший и надежный. Молодые люди, сидевшие рядом с ней, сначала изумленно смотрели на Лидию Юрьевну, но потом прониклись, зауважали и после концерта предложили отвезти домой. И отвезли на красивой машине, и помогли выйти, и провели до дверей. И все это видела мучающаяся бессонницей сплетница Сатькова с первого этажа, что не могло не сказаться на репутации Лидии Юрьевны среди окрестных старушек.

Но Лидия Юрьевна даже не расстроилась, бог с ней, с репутацией. Николай Матвеевич умер совсем молодым, чуть за сорок, и ни одной фотографии не осталось — альбом пропал при переезде. Но ничего, она привыкла. Перед Новым годом зашла на почту купить пару открыток — двоюродной тетушке и институтской подруге. Присела написать дежурные слова. Рядом что-то писал мальчик лет шести. Небось просил у Деда Мороза компьютер или что они там сейчас просят. И женщина подумала, что надо бы отослать еще одну открытку: Мальчишка сопел от усердия.

Женщина мельком глянула, над чем он так старается. Когда она вышла, давешний мальчик прыгал у почтового ящика, роста не хватало, чтоб опустить письмо. И в прыжке не получалось. Ты с кем пришел? Я вон в том доме живу. И я в нем живу. Вон мои окна, крайние, на девятом этаже. Пойдем, нам по дороге. У подъезда шаркала метлой дворничиха, увидела их и сердито закричала: Мальчишка дунул в подъезд, не попрощавшись. Я думала, дети игрушки всякие просят. У мамы любовь случилась. В Канаде, что ли?

Костик ее и не помнит, сколько ему было — только ходить начал. Через пару дней завкафедрой сказала: Вышли бы, воздухом подышали, у вас уже круги под глазами. Будешь тут с кругами, если до Нового года четыре дня, и зачеты, и вечерники, и на вязание только ночь да форточки между парами. Хорошо, еще руки помнят — и лицевые, и изнаночные, и накид, и две. Тридцатого пришлось уламывать и материально заинтересовывать почтальоншу — чтоб отнесла.

Если официально отправлять, не дойдет, не успеет. Обещание не выдавать обошлось вдвое дороже. А тридцать первого вечером в дверь позвонили. И на пороге стояли два дедмороза в дурацких красных шапках с белыми помпонами — большой и маленький. На маленьком под курткой виднелся свитер с корявенькими оленями.

А большой был очень похож на маленького. Я не знаю, что там. Но вот что вспомнила. У бабушки моей была соседка Кравчиха, неумная, завистливая, жадная. Противная такая тетка, на редкость противная. А бабушка ей ответила: Только ты его печалишь. Билеты, обязательства, бронь, дела, встречи.

И пусть мадам А. Не будьте же деспотом! О нет, я не хочу ваш кофе, и омлет ваш дурацкий, нет, я не стану завтракать! Подите прочь, бессердечный мсье А.! Я проверяла по карте. В восемь на месте. В полночь ложусь спать. Утром возвращаюсь в Париж. Ну пожалуйста, мне очень надо, всеми святыми, это же любовь моей жизни, практически страсть, нет, не идиотизм, хорошо, идиотизм, учтите, мсье А.

Трепетное сердце м-ль А. В интересующий нас день девушку терзали скучные академические нужды в лице выдающегося русского композитора А. Бородина, чей Второй квартет трепетная консерваторка должна была прослушать буквально нынче, никак не завтра. В связи с чем м-ль А. Дама с Серьгами, тонкая и хрупкая, служила хранительницей новейшего чуда техники: В ушах Дамы покачивались пушистые серьги, сделанные из чьего-то меха.

Вероятно, то был мех бодливого глупца, упрямо отрицавшего величие граммофонной звукозаписи. Ритуал прослушивания пластинок в Петербургской консерватории был составлен людьми, знающими толк в инквизиции. Проситель, возжелавший музыки, должен был самостоятельно найти место для духовной услады, блуждая по долгим консерваторским коридорам, приоткрывая старинные двойные двери в поисках гулкой, остывающей от музицирования классной комнаты, в которой нечаянным образом никого нет, и только сизые голуби воркуют на жестяном карнизе под хмурым взглядом косматого Рубинштейна в бронзовых рюшах.

С этого безымянного, случайно обнаруженного балалаечника бралось твердое обещание в скорейшем времени отправиться на перекур и перекус. Далее любителю квартетов следовало застолбить балалаечное место доступными средствами. Избранная музыка убегала из каморки по невидимым нитям — прочь, прочь, далеко вниз, через пролеты, этажи, рояли, клавесины, сквозь фаготный сип, скрипичные трели, тромбонный рев и сигаретный смрад, мимо поющих, мычащих, стучащих во всех углах и на всех лестничных пролетах — туда, туда, в заветную комнату, в тайный угол, арендованный у наконец-таки — ура!

Проситель кидался музыке вслед, впадал в аудиторию и… и!. Дама с Серьгами славилась сказочным коварством. Шесть горьких секунд проситель осознавал, что трапеза давно началась, что отзвучали уже и вкусное начало, и деликатная середина, и что надо немедленно, срочно, галопом мчаться наверх, просить, умолять, с начала, пожалуйста, только погодите немного, помилосердствуйте, дайте минутку, три минутки, видите ли, я на втором этаже, комната двести пять, всего на полчаса, просто катастрофа, да, все, все, бегу!

Пластинка тысяча четыреста шестнадцать.

Радиоболтовня или Уроки жизни

Три минуты на добежать. Вялый цветок, один из сотен в консерваторской оранжерее. Тем не менее, шлепая через ступеньку и беспорядочно дыша, м-ль А. Не на тех напали, госпожа с мохнатыми серьгами! На третьем этаже, правда, вышла заминка. Трубач Лехин, видя ученую девицу, прервал зычную фанфарную руладу вопросом океанической глубины: У меня там квартет в двести пятую едет… Однако в двести пятой было тихо.

Ковырял в носу дирижер Сойкин. Если что, так и знай. Для тебя — лягу грудью там, где скажешь. Ушел Сойкин, упорхнули голуби.

Появление Бородина с квартетом затягивалось. Немые репродукторы со стены угрюмо напоминали о скором возмездии в лице наевшегося балалаечника. Кто войдет — тот будет проклят! Не горят… Ответ не засчитывается. Лехин подбивал клинья подо все женское. Сердце Лехина было большим и теплым. Свободное от дудения время Лехин посвящал утехам. Утешался Лехин обильно, безотказно, с неиссякаемой мощью античного героя; для всякой женской твари находил он доброе слово; более прочих Лехину давались пугливые библиотекарши и миниатюрные корейские скрипачки; гардеробщицу бабу Машу называл Машенькой, в связи с чем был подозреваем в ужасном.

Лехиновы похождения бурно обсуждались посетительницами центральной туалетной кабинки в западном крыле второго этажа. В целом Лехин был положительно рекомендован, особенно в той ветви эпоса, что записывалась справа от дверной ручки.

Там же сегодня Смирницкий! Унылую лекцию доцента Смирницкого м-ль А. Консерваторка мстительно усмехнулась, смышленую ее головку озарило видение, в котором мажорные голоса бородинского квартета врывались свежим ветром в кислый воздух лекции по психологии.

Холеный Зигмунд в трактовке Смирницкого представлялся выжившим из ума Сигизмундом-барахольщиком, продавцом непристойных открыток, гаданий и копеечных сонников на воскресном базаре. Доцент Смирницкий доверял Сигизмунду всецело; Сигизмундово учение казалось доценту универсальным, как карточная ворожба, щекотливым, как пикантный анекдот, и целительным, как те таблетки, которые доцент Смирницкий должен был принимать, но не принимал из упрямства.

Студенты безмерно раздражали доцента Смирницкого своим присутствием. Что касается м-ль А.